Война, Африка и любовь
Омский профессор Иван Матусов. Фото: Наталья Яковлева // «Русская планета»

Омский профессор Иван Матусов. Фото: Наталья Яковлева // «Русская планета»

Омский профессор Иван Матусов рассказал «Русской планете» о своих открытиях в медицине и жизни в Новой Гвинее

Доцент Иван Ефимович Матусов в свои 86 лет продолжает преподавать студентам-медикам и работать над очередной монографией. Он кандидат медицинских наук, профессор Российской Академии Естествознания, «Заслуженный работник Омской государственной медицинской академии», награжден медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» и «Непокоренные», по решению Российского союза бывших малолетних узников фашистских лагерей.

«Дома нашего не нашел — разбомбили»

Квартира Ивана Ефимовича похожа на библиотечный склад: книги, газеты, рукописи – на полках, окнах, столах, на полу…

– Проходите вот тут, по тропинке между книгами, — усаживая меня на стул, заваленный газетами, говорит Иван Ефимович. — Это я все еще должен прочитать. А то, что на столе — написать. Я же профессор... Читать люблю. А жена меня всегда ограничивала — очень была мудрая и экономная женщина. Семь лет назад умерла, с тех пор 600 книг купил. Вижу отлично — у меня своя методика лечения зрения. Изобрел себе лекарство, прокапал недели две. Вы этот шрифт разобрать можете? Нет? А я запросто.

С детства читаю все подряд. Хотя, что там у нас было, в нашей сельской библиотеке? Дома книг не было — жили бедненько, хоть отец и ветеринаром работал. Только три тома Горького — папу в конце 30-х премировали за ударный труд. Я их почти наизусть выучил.

Родился под Курском, за 20 км от знаменитой Прохоровки, где состоялась Курская Дуга. Отца забрали в начале 1941 года, мы остались — я старший, двое младших братьев, мама в колхозе работала.

Меня в 15 лет вместе с ней мобилизовали копать противотанковые рвы — Гитлер собирался выставить 1,5 тыс. «тигров» и 500 самолетов. Хотел взять реванш за Сталинград. И вот на протяжении 70 м через каждые 20 мы должны были построить укрепления. Противотанковый ров — три метра в ширину, столько же в длину и в высоту. На каждый давалось по три дня. А копали-то кто — мужиков-то уже всех на фронт забрали, остались бабы, пацаны, да старики. Когда начинаешь, еще ничего, землю вбок отбрасываешь. Но ров-то все глубже, эту землю надо в мешок складывать, и наверх вытаскивать. А глубина уже под три метра!

Копаем, а над нами тихо «рама» с фашистскими крестами пролетает. Мы, такие смелые, давай в нее землей кидаться! А через час — «Мессершмитт» пулеметным огнем начал ров поливать! Двое моих двоюродных братьев погибли, а мы с мамой в конце рва были, успели спрятаться. И так каждый день, но мы уж знали, куда прятаться и когда.

А когда немцы пришли, меня к себе староста деревни вызвал, назначенный фашистами. Говорит про меня: «Это комсомолец, окопы противотанковые рыл». На самом деле в комсомол вступить я не успел, станция Горшечная на Московско-Донбасской железной дороге стояла, и бомбили нас нещадно. Школу первой разнесли. Но немецкого офицера мои политические взгляды не интересовали, он спрашивал все больше про здоровье и наследственность. Потом вывел меня во двор, там машина стояла с брезентовым верхом, показал — полезай, мол. Куда, зачем? Я в сандалиях, шортах — лето же. В кузове еще двое таких же парнишек было уже. Сверху нас упаковали этим брезентом так, что изнутри не выберешься. И поехали, останавливались иногда, еще парней набирали, 6 человек нас оказалось. В Белоруссии уже не тормозили — там они, видать, всех здоровых уже выбрали.

До польской границы добрались, и тут нас обстреляли — пули брезент пробивают, по кузову скачут. Хорошо, борты железные, мы к ним прижались. Открыли нас, смотрю — люди в немецкой форме. Все, думаю, конец. А они кричат — мы партизаны, от концлагеря вас спасли, но с собой взять не можем, у нас другое задание, сами до дома добирайтесь.

Шли мы три месяца. В основном, ночами. К концу пути я один остался — остальные по дороге родственников нашли. А я — до дома. Колхозники нас хоть и боялись — мы то ли беглые, то ли партизаны — но кормили. Кто стакан молока, кто кусок хлеба вынесет, скажут: «Уходите только скорее, пока немцы не узнали». Один раз мне сырой картошки в рубаху насыпали. Так я не обиделся. Где ночью воду-то найдешь? А так сосал сырую картошку до полного истаивания, и ничего — выжил.

Пришел босой, весь ободранный, мама меня уж было похоронила. Обрадовалась. Дома нашего не нашел только — разбомбили. Отец, хоть и мирный человек был, а догадался перед уходом на фронт семью обезопасить — за 20 метров от избы вырыл окоп буквой «Г». Там мои и жили. А за мной тотчас же секретарь старосты прибежала — вызывает опять: откуда пришел, не должен был вернуться. Маме моей сказал: «Ваньку спрячьте, а я скажу, что его уже нет». И я, пока наши оборону не прорвали, в кустах за огородом, в развалинах куреня прятался, мама меня ночами кормила.

Село среди тайги и болот

Наши пришли — меня опять вызывают, теперь в особый отдел: куда ездил, как вернулся, а у меня до сих пор царапины с ног не сошли, так что поверили в мою благонадежность. В школу я пошел за 12 км от станции — там она сохранилась, деревня на отшибе ни немцам, ни нашим не нужна была. За год 5–6 класс закончил. А через год уже в нашем селе школу в уцелевшем доме устроили, из седьмого класса я выпустился с похвальной грамотой. Хорошо учился, не то, что мой младший брат Николай, хотя в конце концов и он стал заслуженным ветеринаром России. Взяли меня после седьмого класса в медицинский техникум в Старом Осколе без экзаменов. А пацаны говорят — ты что, тут рядом геологоразведочный, учиться не три, а четыре года, и стипендия в несколько раз выше. Я туда рванул, а мама плачет — у нее родственника на Донбассе в шахте завалило, мы и не знали толком, чем геологи занимаются. Иди, говорит, обратно в медицинский, целее будешь. Пошел обратно, правда, пришлось уже экзамены сдавать. А тогда это не шутка была. Мы даже Конституцию СССР наизусть знать должны были. Поступил! Сразу в профсоюз вступил, потом в комсомол приняли, секретарем курса стал.

Распределили весь наш курс — 50 человек — в Крым, пообещали сразу дом для житья, помещение для здравпункта, даже санитара в помощь. Только подсказали нам умные люди: дома-то не для нас строили, чужие они — татар репрессировали, а если они через год вернутся? И родилась у нас идея — всем курсом в Сибирь махнуть. Горком комсомола идею одобрил. Назначили нас в Тюмень. Подъемные такие дали, которых даже мой отец никогда не видел за всю жизнь. На вокзале нас весь облздрав встречал с аплодисментами.

Повесили нам в облздраве огромную карту региона — выбирайте и поезжайте, куда хотите. Можно было и в городе остаться, а я, тупой, выбрал поселок Нижняя Тавда — 78 км от города, железная дорога к нему ведет. Пошли с товарищем на вокзал. Когда, говорим, поезд на Нижнюю Тавду? Кассирша пожилая посмотрела на нас с сочувствием: «Мальчики, вы откуда?» За железную дорогу я принял реку. Нормальное транспортное сообщение с Тюменью там только зимой! Но, оказывается, и летом проехать можно.15–20 км вдоль реки по песку, а дальше — болота. Топь непролазная. Но сибиряки придумали лежневку — дорогу из бревен. Стволы кедра по три метра длиной вбили в болото стоймя. Правда, однопутка, но через каждые 800 метров — карман, чтоб разъехались машины. Узенькая. Где ехали, а где шли: ошибись водитель на 10 см — и мы в болоте.

Взяли меня в Центральную районную больницу дежурным, а поскольку я после медтехникума еще и звание младшего лейтенанта получил, то принимал допризывников, как врач. Тем более что из 18-ти ставок только семь были заняты.

Принимал по 20–30 человек в сутки. Однажды ночью привезли молодого еще мужика-лесоруба. Ступня на две части разваливается, кровища хлещет — маханул топором неудачно. А ботинок не снимается, за ним все мышцы тянутся. Кое-как мы этот ботинок разрезали. Медсестра пол-литра крови своей отдала. Советует мне — зашивай сверху. А я-то сообразил: если так поступлю, внутри как попало срастется и ходить человек не сможет. Надо половинки разрубленных мышц сначала друг с другом соединить. И с трех ночи до девяти утра я эту ступню складывал. Пришел утром Сан Саныч — он считался лучшим хирургом Тюменской области — пальцы потыкал иголочкой. Есть чувствительность! Похвалил меня, и мой авторитет вознесся выше сосен. Но эту ночь я считал самой страшной в моей жизни…

Я решил учиться дальше. Отправил документы в Ленинградскую военно-медицинскую академию, там ответили, что диплом мой ничего не значит, нужен аттестат зрелости. Пошел к директору школы, собрал группу — между прочим, третий секретарь райкома партии тоже был без среднего образования — и мы ударными темпами за несколько месяцев окончили вечернюю школу. Причем, третий секретарь экзамены завалил.

Как я спасал престиж СССР

В Ленинград не поехал — не успевал уже. Прибыл в Омск, в военно-медицинское училище имени Щорса. Экзамены я сдал. Сочинение по Горькому писал. Приняли. Учиться стал от души! Секретарем комитета комсомола факультета выбрали, комнатку дали. Не только ради знаний старался — женился я в Нижней Тавде.

Пришел как-то в райком комсомола, меня к третьему секретарю отправили. Захожу — там девушка с волосами, как у голубя черного. Но строгая! Ругала меня за то, что неважно работу комсомольской ячейки в больнице организовал. Потом устала, я и говорю: «Пошли вечером на танцы». Засмущалась. Имя у нее было необычное — Идея, а до 16 лет, пока паспортистка не сжалилась, вообще Идеей Социализма была. Отец у нее революционер со стажем был, прокурор, в строгости держал.

Когда комнату дали мне в общаге, как секретарю, она ко мне переехала. Из мебели — стол и односпалка с матрасом, который, наверное, уже раза три выкидывали. Но что нам, молодым и влюбленным, эти мелочи! После института меня на научной работе оставили, на кафедре экспериментальной медицины. Быстро стал кандидатом наук. Диссертация у меня была по крови — сравнивал ее у больных туберкулезом, раком желудка и лейкозом. Как-то раньше считали, что по крови диагноз нельзя поставить. А я определил, что это возможно. Методику эту многие клиницисты приняли.

В 45 лет за докторскую взялся. Как раз в Омске стали Нефтезавод открывать. Частями — наберут один цех, люди полгода отработают, и у всех 500 — малокровие. Особенно у женщин. Начальство завода пожаловалось своему министру, а тот велел дать задание медикам: пусть, мол, докажут, что эти сотрудники и до прихода на работу уже были нездоровы. Ну, что нам их задание — мы честно работали. 300 крыс затравили. Группа у нас собралась из 15-ти ученых, кто сердце, кто легкие, кто печень взял. Я вот — кровь. 5 тыс. мазков набрал. Нужно взять анализ, когда человек только пришел работать, потом через месяц, через три… И так до тех пор, пока первые признаки заболевания не появятся. И все исследовать на молекулярном уровне! Не просто лейкоциты-эритроциты, а что там в них происходит.

В министерстве здравоохранения СССР к нашему ректору Викентию Говорову подошел представитель. Спросил, нет ли у него человека, который может организовать учебный процесс в вузе с нуля. Викентий Павлович отвечает — есть декан лечебно-профилактического факультета Матусов, но занят докторской, а это дело государственное.

В Гвинейской демократической республике Советский Союз построил университет. Здание прекрасное, оборудование тоже, некоторые факультеты уже работают — педагогический, технический, а с медицинским никак. Врачей и без того мало, взяли двоих, но они практики, как студентов учить, не знают. Дайте, говорит, человека, престиж Союза страдает!

Через месяц меня прямо с лекций вызывают в ректорат. Захожу — там все деканы, проректоры, ректор. И холеный человек в японском костюме, а главное — в пенсне. Мы-то, хоть и ученые, а в ширпотребе, пенсне только на картинках видели. Стал меня этот товарищ — замминистра оказался — уговаривать поехать в Новую Гвинею.

«Не могу, — говорю, — докторская».

«Поможем — отвечает он мне, — людей в помощь дадим».

А мне самому надо — там такие нюансы, не могу никому доверить. Но и не откажешься — престиж СССР на кону. Но сговорились, что дают мне на обработку мазков полгода вместо двух лет. А через полтора месяца — правительственная телеграмма с красной полосой: «Срочно командировать Матусова в распоряжении министерств здравоохранения и высшего образования». Ректор развел руками: «Ну, с правительством я спорить не могу».

Посоветовались с женой. Ехать в Африку — значит, на верную смерть. У них стопроцентная глистная инвазия, у некоторых по три вида, малярия сплошная с тяжелейшими последствиями. Детская смертность — 70%, правда, рожают много, так что не особенно замечают, кто жив, кто умер. Тем не менее, решили взять с собой нашего 7-летнего сына Славу. Идея не могла оставить сына, но и не могла отправить меня одного — она работала в нашей вузовской библиотеке, прекрасно знала английский, в отличие от меня. Для нее — служение Родине было главным делом. Пришлось мне учить французский.

Семь лет в Новой Гвинее

Квартиру нам дали в центре Конакри, столицы Новой Гвинеи. Огромную — сын на велосипеде катался. В качестве обслуги — два боя. Один — уборщик, другой — повар. Когда Идея первый раз села за стол, не смогла проглотить и ложку поданного нам непонятного блюда. Пока я отвлекал слугу, выплюнула в вырез кофточки. Я сумел сжевать две ложки. В общем, от обоих помощников мы отказались, жена справлялась со всем сама.

Мы жили в цивилизованном районе. Чуть отойдешь за его пределы — лачуги, хибары. Туалеты в Новой Гвинее строить не принято. Сезона здесь два — сухой, когда ветер разносит все это по округе, и сырой, когда дождь стоит стеной, за полчаса заливая землю. Местные не сеют, не пашут. Сидит отец семейства на циновке под пальмой, кинул камушек вверх, сбил банан, пообедал. Рядом — семейство: куча полуодетых детей, занятых примерно тем же.

Хуже всего, что через неделю после нашего приезда в Гвинее началась война — появились наемники-португальцы. Разбили основную часть, правда, быстро, но остались отдельные отряды. Президент Новой Гвинеи, не надеясь на солдат, обратился к студентам — людям наиболее просвещенным, чтобы помогли победить оставшихся врагов. Так что ребята на занятиях сидели в военной форме и с «Калашниковыми» за спиной. И танки наши стояли неподалеку.

Я стал не только деканом лечебного факультета, но и советником ректора университета по методической работе. Внедрял советскую систему образования: посоветовал, например, набирать ребят из провинции — там врачи нужны были больше всего. Организовал практические занятия в госпитале. Предложил трехступенчатую систему обучения. Учишься на «отлично» — будешь руководителем, «хорошо» — практикующим врачом, «средне» — кем-то вроде фельдшера. Я потом в Минздраве СССР такую систему предлагал, тогда не послушали, а сейчас примерно так и есть в наших вузах.

Во время приезда Фиделя Кастро, которого гвинейские студенты носили на руках, познакомился с представителем Минобороны СССР, бывшим земляком. Он часто ездил в Союз, привозил нам черный хлеб, картошку. А со Славкой подружился профессор из Канады, биохимик. Его поразило, что наш мальчик лучше родителей говорил по-английски и по-французски. Славка, когда уже учился в Омском мединституте, начал на него работать.

Я сделал много хорошего в Африке — написал на французском языке для гвинейских медиков учебник, 25 статей, посвященным методологическим вопросам учебного процесса, выпустил 100 студентов. Вернулся только через 7 лет — все растягивали нашу командировку. Потом уж взмолился — отпустите! Хотя, если б там остался, был бы сейчас миллионером. Но я хотел на Родину, в свой институт. Докторскую уже не стал восстанавливать, звание членкора, профессора Российской Академии Естествознания мне присвоили за работу и в Гвинее, и дома. У меня 315 научных статей, 89 из которых посвящены патологии крови. Я и сейчас монографию пишу. Правда, работаю в основном сейчас дома, в вузе бываю раз в неделю.

«Уедешь — вычеркну из жизни»

На старости лет осваиваю новые науки. Например, научился варить суп. Я никогда хозяйством не занимался. Пришлось, когда остался один. Сначала уехал Славка — в Канаду, его тот профессор пригласил руководить лабораторией биохимии. Идея была против, считала, что он предает не только ее, но и родину. Сказала: «Уедешь — вычеркну из жизни». И вычеркнула — не отвечала на звонки, письма, отсылала переводы обратно. Семь лет назад она умерла от рака. Я общаюсь с сыном, но редко — Идея просила меня перед смертью не предавать ее. Она по-прежнему помогает мне жить: я развешал на кухне, в комнатах, при выходе десять ее фотографий с советами, которыми она меня снабдила, умирая — «имей запас чая и кофе», «не забудь телефон и кошелек», «посуда должна быть чистой»….

Иван Матусов читает записки от своей жены. Фото: Наталья Яковлева/ «Русская планета»

Иван Матусов читает записки от своей жены. Фото: Наталья Яковлева/ «Русская планета»

Надеюсь, что кто-то скажет спасибо за то, что я был. Вспомнил смешной случай: Николай Беляков, доктор медицинских наук, профессор, академик РАМН, ректор Санкт-Петербургской медицинской академии последипломного образования, был когда-то моим студентом. Подрался с соседями, студентами из автодорожного института, девчонок наших защищал. Правда, мебель поломал. Исключать собирались, а я взял его на поруки. Закончил институт с отличием!

Впрочем, умирать я еще не собираюсь. Многого еще не написал, не рассказал, не прочитал, не изучил. И мир посмотреть хочу — Грецию, Индию.

Читайте в рубрике «Титульная страница» Владимир Путин. «Кто со мной? С кем идти?»Выборы-2018, в которых изъявил желание принять участие действующий глава государства, будут, де-факто, «безальтернативными» Владимир Путин.  «Кто со мной? С кем идти?»

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Не пропустите лучшие материалы!
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»